Просыпаюсь рано, пью кофе, собираю последние вещи, удостоверяюсь, что ничего не забыла (удивительно, но ничего не забыла!) и выхожу из квартиры. Дверь заперта, ключ возвращается в лоно кейбокса, кодовый замок выставлен на четыре ноля. На часах начало седьмого, и Бельвиль еще спит. По дороге в метро меня останавливает парень и просит сигарету. Перекидываемся парой слов. Он спрашивает, откуда я. Отвечаю, что из Израиля. Только приехала? Нет, была здесь неделю и уезжаю.
Парень щелкает одолженной у меня зажигалкой, протягивает ее мне и желает хорошего полета. Иду в метро и думаю о том, что у меня вообще нет ощущения «я уезжаю». Я имею в виду вот эту драму «ах, Франция, как я не хочу тебя покидать». Да, уезжаю. Да, очень хочу домой. Да, вернусь. В конце-то концов Париж никуда не денется, равно как и Франция в целом.
Народу в метро полно, несмотря на ранний час. Доезжаю до нужной станции, пересаживаюсь на RER B. Проезжаю еще пару станций и понимаю, что выбрала неправильную ветку.
Настя: «Я ас метро!».
Париж: «А давай проведем финальный экзамен?».
Выхожу на следующей станции где-то в пригороде Парижа. Темень. Тишина. Народу на перроне — примерно полтора человека, не считая уборщика. Я вышла из дома в кофте, но уже в метро сняла ее, так как тащить проклятый чемодан по лестницам (коньяк, живи!) — тот еще спорт, а теперь надеваю снова. Как я могла ошибиться? Неужели стояла не на той стороне? Нет, все в порядке. RER B идет по одной и той же стороне, просто в определенный момент меняет ветку. Коварный, коварный RER! Куда ты меня привез?!
Поезд не виноват, просто кое-кто слишком много о себе возомнил. Надо смотреть на табло, Настя, и садиться на RER B, который идет в аэропорт Шарля де Голля, понимаешь? Aéroport de Paris-Charles-de-Gaulle. Тот самый Шарль де Голль. История современного Ближнего Востока, алжирская война, кризис во Франции, дошло?
Дрожу на ветру и жду следующий RER. Интересно, когда он придет? Они ходят так же часто, как поезда в Париже — или нет? Запас времени большой, но не очень хочется тусить здесь. Холодно, темно и так далее. Снова вспоминаю о том, что это пригород Парижа, а вслед за этим вспоминаю знаменитую фразу Жереми, которой он описывал пригороды (и Бельвиль): «Преувеличенное количество магрибинцев».
Ничего не имею против магрибинцев, из какой страны они бы ни приехали, наверное, вы уже в этом убедились. Допускаю, что Жереми преувеличивает, демонизируя их. Вместе с тем понимаю и то, что у таких опасений есть основания. Да что там — знаю, что они есть! И мне, если честно, не очень хочется встречаться с теми магрибинцами, которые… ну, вы поняли. Могут быть более проблемными, чем на относительно мирных протестах.
Так, Настя. Во-первых, на станции нет никаких магрибинцев. Во-вторых, даже если они живут рядом, с чего ты решила, что местные проблемные элементы в такую рань должны прийти на платформу RER? Им заняться больше нечем? Или они в курсе, что ты ошиблась веткой, и придут ради тебя?
RER B приезжает минут через пятнадцать. Удостоверяюсь, что он идет в аэропорт — на табло оранжевым по черному написано «Aéroport de Paris-Charles-de-Gaulle» — и затаскиваю себя, а заодно и многострадальный чемодан в вагон. Народ читает, слушает музыку или листает Reels в телефоне. Проезжаем тем же маршрутом, что и неделю назад, только наоборот. На нужной остановке — конечной — выхожу и тащу чемодан в здание аэропорта. По времени опережаю начало регистрации рейса примерно минут на сорок.
В прошлый раз я была слишком уставшей, чтобы изучать аэропорт. Сегодня понимаю, что он гигантский. Иду вдоль стоек регистрации. Иду, иду, иду, но не нахожу свою. Зато вижу — да, вы угадали — стойку регистрации Air Algérie. В первый день — лента с алжирским багажом. Теперь — вот это. У них что, самолеты только в Алжир летают, что ли? Или хотя бы для разнообразия пару раз в день есть другие?
Наконец вижу парня в форме и спрашиваю, где стойка регистрации El Al. Парень указывает вдаль и повторяет этот жест пару раз, чтобы дать мне понять: идти надо далеко-о-о-о. Простите, а можно улететь в Алжир? Нет? Очень жаль, попробую в следующий раз. «El Al пока что не открыл регистрацию, но вы можете посидеть рядом, — дружелюбно добавляет парень. — Кресла очень удобные». Кресла действительно удобные. Ничего похожего на их «собратьев» со станций метро, например. Оно и понятно: люди в аэропорту сидят часами.
Тащу чемодан дальше. Стойки El Al не видно, конца коридору — тоже. Людей прибавляется. Все тащат свои чемоданы дальше. Кто-то фотографируется, кто-то смеется, кто-то плачет. Какой-то мужик прикорнул у автомата с напитками и мирно спит. Еще один мужик спит прямо на полу, положив голову на свою сумку. Милая бабушка сидит в кресле и вяжет. Парень ходит по залу, слушая музыку в больших наушниках, и подпевает. Красивая женщина в деловом костюме стоит у стены и на повышенных тонах говорит с кем-то по телефону на итальянском. Религиозные евреи чуть поодаль бережно упаковывают тфилин. Двое врачей «скорой помощи» хотят уложить на носилки мужика, который никак не может подняться из кресла. Мимо проходит экипаж какого-то самолета — все в форме, везут за собой небольшие чемоданы на колесиках. Кто-то разложил прямо на полу скатерть, расставил на ней еду и устроил себе завтрак.
Мне кажется, если провести в аэропорту час-другой, можно насобирать материал для пары десятков историй. Аэропорт — это пространство перехода, эдакие ворота между мирами. Тут вам могут встретиться люди, которых вы, вероятно, не встретите вообще никогда. В этом есть что-то магическое.
Мой возвышенный настрой сбивает сотрудник службы безопасности. Он подходит ко мне, поднимает руку ладонью вверх и говорит: «Дальше нельзя, мадам, пожалуйста, отойдите». Алло, это что такое? Я хочу к стойке El Al! Я хочу домой!
К нам подходят другие пассажиры, и сотрудник повторяет то же самое. Как из-под земли появляются люди в форме и с оружием. Я не придаю этому особого значения, для Израиля такие вещи привычны, но у некоторых пассажиров округляются глаза. Собирается маленькая толпа, выходят другие сотрудники службы безопасности, а с ними — еще люди в форме и с оружием. Все говорят по-французски. Лица у людей обеспокоенные. Улучаю минутку и спрашиваю по-английски: «Извините, а что случилось-то?». Получаю ответ: «Suspicious bag». Господи, зачем так нагнетать обстановку? Я уже подумала, что кто-то захватил самолет. Ну или как минимум в пяти автоматах сразу закончилась кока-кола Zero!
Часть пассажиров выдворяют из здания и за долю секунды оцепляют участок. Возле ленты выстраиваются те самые люди в форме и с оружием. Итальянка в деловом костюме выходит следом за мной и продолжает говорить по телефону в прежнем тоне. Мужик, спавший у автомата с напитками, очень недоволен тем, что его разбудили.
«Как вы думаете, это надолго?», — спрашивает у меня девушка с огромными голубыми глазами.
«Нет, конечно, — отвечаю я и добавляю, прежде чем подумать: — Сумку проверят, а потом, вероятно, взорвут. Возможно, мы услышим».
«Mon Dieu !», — в ужасе восклицает девушка.
Да, я умею успокаивать, обращайтесь.
Не знаю, что случилось с сумкой (надеюсь, ее не взорвали! Бедный хозяин…), но нас снова запустили в здание аэропорта минут через десять. Регистрация на мой рейс уже открылась. Стойка El Al нашлась быстро, автомат, где надо было отпечатать наклейку на чемодан — тоже. На этот раз я прикрепила ее как надо, вновь помолилась о коньяке (коньяк, живи!) и встала в очередь. Какое офигенное чувство — впервые за неделю услышать иврит! Много иврита! И вот это вот: «ЙОСИ, ГДЕ ПАСПОРТ?! ГДЕ ПОСАДОЧНЫЙ ТАЛОН?! КУПИ ВОДУ!». Боже, я скучала!
