Я редко общаюсь с недавно приехавшими в Израиль людьми, но когда это случается, один из первых вопросов звучит так: «Как выучить иврит?». Нужен ли ульпан (курсы, где его изучают), на самом ли деле он поможет? Ничего не имею против ульпанов, но мой опыт показывает: в реальной жизни подобные штуки практически бессмысленны.
Что изучается в ульпане: красивые слова, формы глаголов, правильное произношение цифр (о, это в иврите отдельная боль!), различия между словом «если» в вопросе и в обычном предложении и так далее. Преподаватель говорит медленно, вдумчиво, внятно. И — да. Обязательно нужно произносить правильную «р», которая немного французская, и правильную букву «х», и, конечно же, правильную букву hей (она звучит как украинское «г», только чуть мягче).
Как иврит выглядит в реальности: скорость «порше» без тормозов, половина звуков успешно проглочена, вторая половина не менее успешно зажевана. Цифры произносят так, как получится, ударения в словах местами чудовищные, полно ошибок, от которых учительница в ульпане сошла бы с ума. Речь щедро приправлена английскими словами, произносимыми с характерным израильским акцентом, а то и измененными по непонятным правилам, русскими словами (да, ими), произносимыми точно так же, и арабским. И все это под сочным соусом отборной северо-африканской брани. Вопросы задают без вводных слов, понимаешь только по интонации. Правильные буквы? Не слышали. Иракцы говорят по-своему, марокканцы — по-своему, йеменцы — по-своему, у ашкеназов вообще свой вайб.
И где-то между всем этим есть люди, которые говорят на подчеркнуто хорошем иврите. Это вызывает уважение, но на них иногда поглядывают косо, потому что они как бы… ну, странненькие.
Возьмем для примера две фразы, описывающие очень тяжелый день.
Первая: «Haya li yom meod kashe». Для израильтянина это звучит как «ну, трудный был денек, да, но бывало и хуже». Все понятно, но эмоций в принципе ноль.
Вторая фраза: «Wakhad yom, ayef met». То есть, «пипец, ну и денек, умираю от усталости». Арабское слово wakhad буквально означает «один», а на сленге — именно это, «пипец». И употребляется, когда нужно подчеркнуть драматичность ситуации. Например, «фигасе, да тут пипец сколько работы!». Или: «Ну пипец у меня с ними будет серьезный разговор!». В общем, это не просто «устал красиво, как учили на курсах», а уровень «брат, я задолбался так, что ты прямо сейчас должен забить кальян и принести мне холодного пивка».
Привет учительнице в ульпане.
У меня ульпана, к счастью или к сожалению, не было. Хотя вру. Был. В России я около года учила иврит прежде чем приехать в Израиль. Учила именно так, как описывала выше: стерильный язык, правильные формы, правильное произношение. И немного сленга, но очень-очень культурного. Типа sababa («классно»), magniv («круто») и — ну это прямо тяжелая артиллерия (потому что не иврит) — sahbak («дружочек») и khalas («хватит»). В итоге я пошла по классическому сценарию, в котором два очень неприятных момента. Первый: вы знаете много слов и знаете, как правильно, но тупо не можете говорить. Потому что этому вас как раз-таки не учили. Второй: осознание «есть два разных иврита, стерильный и настоящий, и от первого мне ни жарко, ни холодно, а второй мне кажется абсолютно незнакомым языком». Добрый вечер.
В школе у нас, конечно же, были уроки иврита. Но ничего нового к тому, что я уже знала, они не добавили. Мы трудолюбиво делали задания «вставь пропущенную букву», зубрили проклятые формы глаголов и получали вербального леща от нашего преподавателя — прекрасного преподавателя, которого все очень любили — в том случае, если кто-то, не дай бог, забывал поставить местоимение «я» в вопросе «я сделаю это завтра». Если мы забывали, то получали наказание: писать предложения вроде «это будет сделано завтра мной». Конструкции, которые в реальной жизни не используют. Израильтянин скажет просто «сделаю завтра». Или «сделаю», потому что на Ближнем Востоке со временем отношения тяжелые.
Я понимала, что нужно как-то учить язык. И уроки мне в этом не помогут. Как учить? Так же, как я учила английский. Годы за школьными учебниками «London is the capital…» мне не дали практически ничего. Занятия с репетитором подняли мой уровень до уверенного B2. Мы не зубрили топики, не слушали скучные тексты. Мы много писали, но, в основном, разговаривали. До того, как начать заниматься с репетитором, я была убеждена, что никогда не выучу английский, хотя имела приличный словарный запас и писала блестящие сочинения. Выяснилось, что ключ ко всей этой истории — использовать язык на практике. То есть, говорить.
А чем иврит отличается? Да ничем. Надо говорить. Легко! Но был нюанс…
Если бы вы создали ТОП самых асоциальных подростков 2000-2001 годов, я бы с честью носила корону первого номера в этом списке. Я была самым застенчивым человеком на свете даже среди тех, кто говорил на моем родном языке. А здесь… незнакомая страна, чужой язык, чужой менталитет, спасите-помогите! Но выбор у меня был невелик. Я понимала, что либо учу иврит, либо… ну, вы поняли, учу иврит. Так что выбора как такового не было.
С этого момента для меня началась проверка на прочность, а заодно и прокачка социальных навыков. Я использовала любую возможность поговорить. Приставала буквально к каждому, кто выказывал хотя бы намек на желание завязать разговор. Недостатка в невольных учителях, надо сказать, не было. Израильтяне в принципе любят поболтать. Добавьте к этому восточный менталитет: все разные, все друг другу интересны, горячий темперамент, быстрое сближение, за пять минут на остановке вы можете узнать не только происхождение совершенно незнакомого человека, но и имена его детей, и внуков, и меню его завтрака.
Здесь меня ждал еще один культурный шок. Мой иврит «я вчера приехала из России» никого не смущал. Никто не смотрел на меня высокомерно, не пытался самоутвердиться за мой счет, не говорил тоном строгой училки «вообще-то, тут надо употребить вот это слово». Никого не волновал мой акцент. Максимум, что мои случайные собеседники могли себе позволить — от души, но по-доброму посмеяться над какой-нибудь особо глупой и странной конструкцией. Я смеялась вместе с ними, и это нас сближало.
Я впервые поняла, что языки — это не про интеллектуальное превосходство, не про «я так хорошо говорю, посмотрите на меня, я полиглот» — а про коммуникацию. Это живое общение. Людям просто нравилось… что я говорю на их языке. Они искренне, эмоционально, почти по-детски этому радовались, их радость передавалась мне, и у меня внутри постепенно таял лед. Я одновременно хотела и боялась поверить в то, что разговоры с незнакомцами могут быть такими простыми, что дистанция между людьми может сокращаться так быстро. Эти люди, сами того не осознавая, слой за слоем снимали с меня защитные механизмы, которые я выстраивала годами.
Наверное, так и начинает меняться менталитет.
В один из погожих — уже не 35, а всего-то 30 градусов, какое счастье — осенних деньков я приезжаю в город. Моя цель — рынок. Хочу погулять, купить что-нибудь вкусненькое и с кем-то поболтать.
На рынке все штатно. Покупатели торгуются, продавцы орут, перекрикивая друг друга, что их помидоры самые вкусные; «арбуз сладкий-сладкий без косточек»; бабушки-марокканки с легким подозрением во взгляде щупают фрукты, позвякивая золотыми браслетами на запястьях; «булочки свежие, берите, пока не остыли». Турецкий бурекас с вареным яйцом, фалафель, шаурма. Возле лавки со специями (по сей день покупаю именно там) стоят гигантские бочки и мешки с товаром. Напротив — лавка мясника. Он разделывает курицу для клиентки и откладывает потроха, чтобы потом отдать кошкам. Кошки сидят рядом. Поперек себя толще, шерсть сверкает на солнце, настоящие меховые мешки. Кое-кто знает толк в правильном питании.
Чуть поодаль мужики курят, пьют кофе и играют в нарды. В лавке мясника включено радио, поет Офра Хаза. Игра у мужиков по-настоящему яростная, это понятно и по жестам, и по мимике, и по тону разговора. Я слышу в их речи очень характерный йеменский акцент. Наконец один из мужиков поднимает руки и говорит: «Пиздец!». Да, по-русски. Я на пару секунд замираю в изумлении. Не от того, что услышала мат, а от того, как странно это прозвучало из уст йеменца. Хотя, наверное, сейчас я произвожу примерно такое же впечатление, когда говорю «wesh kho? ça va?» («че, как, братан?»). Дариджа плюс европейская внешность равно короткое замыкание в мозгу условного магрибинца.
Останавливаюсь у лавки с выпечкой — той самой, где «свежие булочки, берите, пока не остыли» — и ко мне тут же подходит хозяин. Прошу чизкейк с ягодами и маленькую бутылку воды. Хозяин слышит мой акцент, мой иврит и складывает два и два. Давно ли я в стране? Чуть больше года. Откуда приехала? Из России. Два самых популярных вопроса в Израиле. И — да. Их часто задают совершенно незнакомые люди в самых разных ситуациях. Даже если вы просто пришли купить выпечку.
Хозяина лавки зовут Хамуди. Это уменьшительная форма имени Мухаммад. Впрочем, иногда Хамуди бывает и самостоятельным прозвищем: на иврите «хамуди» — что-то вроде «милый», «славный», близкое по смыслу к арабскому «хабиби».
Хамуди спрашивает, не хочу ли я кофе. Соглашаюсь. Он усаживает меня на стул в тени (израильтяне страшно беспокоятся о людях со светлой кожей) и через несколько минут приносит джезву. Кофе пахнет восхитительно. Хамуди ставит джезву на пол, подает мне две крохотные чашечки и оглядывается в поисках того, что можно было бы использовать как стол. Я решаю проявить вежливость, тянусь за джезвой, чтобы налить кофе…
… и выясняю, что восточное гостеприимство работает по другим правилам.
— Нет-нет-нет! — в ужасе вскидывает руки Хамуди.
Поймав мой взгляд, он со скоростью пулемета выдает эмоциональную тираду на иврите, из которой я ожидаемо не понимаю ни слова. А потом с тяжелым вздохом произносит:
— It’s not good!
— Why? — невинно спрашиваю я.
Хамуди смотрит на меня с видом человека, у которого не хватает ни слов, ни нервов на этих странных европейцев.
— It’s Middle Eastern coffee, — наконец поясняет он, искренне веря, что мне теперь все понятно. — Very special!
Хасан, помощник Хамуди, приносит маленький стол. Он владеет английским чуть лучше и объясняет, что кофе ни в коем случае нельзя пить сразу. Он должен отстояться. На Ближнем Востоке кофе — это не просто кофе, а священный ритуал. Его абы кому не варят и не наливают. И все тонкости ритуала должны быть соблюдены в точности.
— We are waiting for coffee to calm down («мы ждем, пока кофе успокоится»), — с серьезным лицом поясняет Хасан.
Вы поняли. Кофе должен успокоиться. Не человек. Именно кофе.
Он приносит еще одну чашечку, устраивается рядом с нами и добавляет тем же тоном:
— Otherwise you are going to drink the grounds, habibti («в противном случае будешь пить гущу»). It’s not good!
Короткий список преступлений, связанных с едой на Ближнем Востоке.
— назвать кускус пловом;
— назвать таджин рагу;
— пить кофе, который не отстоялся.
Степень ярости и эмоционального ущерба (обеим сторонам) зависит от того, откуда приехал ваш собеседник, сколько в нем восточной крови, и как быстро она закипает по шкале с «я не злюсь, пока меня не разозлят» и «у меня был плохой день, и сейчас я вам об этом наору».
