В следующих главах вы заметите, что хронология событий в книге есть, но местами я ее нарушаю. Этому есть много причин, и одна из них — желание сделать упор не на правильный порядок событий, а на то, как менялись мои взгляды на окружающую реальность, как менялась я сама. И как границы того, что я могу воспринять и остаться в относительно здравом уме, постепенно расширялись. В конце-то концов о событиях вы можете прочитать в других местах — пусть бы и в Википедии (осторожно, проверяйте источники). Это очень эгоистичная книга: хотя здесь появляются другие люди, я пишу прежде всего о себе.
Так уж сложилось, что на вопросы мне проще отвечать письменно. Особенно на трудные вопросы, а все, что связано с идентичностью, чертовски трудно понять.
Что-то по мере продвижения работы становится понятным. Что-то, напротив, становится более сложным, и этот клубок мне еще предстоит распутать.
Часть событий, сформировавших меня, я осмыслила, прожила и отпустила. Другие события — например, 7 октября, о котором мы тоже поговорим в свой срок — я проживаю до сих пор. Разбирая дневники, я дошла до воспоминаний о 11 сентября 2001 года, также известном как 9/11. Иногда нам кажется, что мы что-то уже прожили и начисто забыли об этом. Потом мы открываем старые записи и понимаем, что вообще-то ни разу нет.
В конце мая Сергей заканчивает курс полевых фельдшеров, который ему оплачивала армия, и получает повестку. Мы знали, что его должны призвать, и по выходным он иногда будет возвращаться домой, но всем грустно.
— А нам еще учиться и учиться, — с тоской говорит Даниэль.
— В следующем году первые экзамены, — добавляет Омер.
— Не лови попутки и держись подальше от автобусных остановок, где много солдат, — дает ценные указания на фоне событий второй интифады Рои. — Там могут быть террористы, а ты нам нужен живым.
Не знаю, подняли ли Сергею боевой дух такие специфические проводы, но надеюсь на лучшее.
Заканчивается учебный год и начинаются летние каникулы. В России они были моим самым любимым временем, так как я была предоставлена сама себе, ходила купаться на речку, гуляла с друзьями, читала в огромных количествах, рукодельничала и по вечерам писала сто двадцать пятую версию первого романа.
Как я буду относиться к ним в Израиле? Не знаю. Но пока что я забираю свои немногочисленные вещи из комнаты в интернате в два гигантских тюка, загружаю один в корзину велосипеда, второй пристраиваю на руль и с молчаливым «чао, неудачники» в адрес немногих оставшихся в здании одноклассников сваливаю домой. Настроение прекрасное. Качу себе по бетонной дорожке, в кармане широких льняных брюк — кассетный плеер, в ушах — наушники. Музыка орет на полную катушку, я подпеваю и чувствую себя королевой мира.
Внезапно на дорожке появляется пара старушек. Они занимаются ходьбой. Кто занимается ходьбой в июне в районе десяти утра в Иорданской долине? Ответ очевиден: эти самые старушки. Когда расстояние между нами уменьшается, старушки делают странный маневр: сперва дружно уходят к правому краю дорожки, потом — к левому, а потом расходятся каждая в свою сторону. Я торможу слишком резко и слишком поздно. Велосипед ведет в сторону, я не удерживаю равновесие и скатываюсь в маленький овраг возле дорожки.
Натыкаюсь на ветку с шипами. Вторая ветка с шипами со всей дури бьет по лицу. Велосипед чудом падает рядом, а не на меня. Тюк из багажника вываливается в колючки. Вещи из развязавшегося от удара о землю тюка, который был на руле, рассыпаются. Батарейки из плеера вылетают и падают в траву — вряд ли я их когда-нибудь найду. Сижу на земле злая, как черт.
Старушки наклоняются к оврагу и обеспокоенно спрашивают, все ли у меня в порядке. Отвечаю, что все путем. Старушки уходят. Я пытаюсь подняться и вижу, что футболка залита кровью из раны на руке. Спустя мгновение выясняется, что брючина застряла в велосипедной цепи. Вот могла же отвезти первую пару вещей и вернуться за второй. Но нет, надо было класть тюк на руль. Если бы не тюк на руле, я бы смогла нормально затормозить и удержать равновесие.
Кое-как вытаскиваю велосипед на дорожку, собираю вещи, проверяю, не слетела ли цепь, держу футболку прижатой к ране и жду, пока кровь остановится, и продолжаю свой путь домой.
На следующее утро выясняется, что вдобавок ко всем неприятностям я где-то откопала здоровущий пальмовый шип. Он воткнулся в заднюю покрышку велосипеда, и она почти сдулась. На остатке воздуха доезжаю до кибуцной станции по починке колес и ставлю заплатку. Здесь мои злоключения на это лето заканчиваются, и я наслаждаюсь обретенной свободой: хожу на озеро Киннерет, гуляю с друзьями, исследую кибуц, жру фрукты и радуюсь жизни. О школе я вообще не вспоминаю — за исключением момента, когда Рои звонит мне в середине июня и сообщает, что на пару месяцев уезжает со старшим братом в США.
3 сентября я отмечаю свой второй день рождения в Израиле. В школе есть странный ритуал для таких случаев: все садятся в кружок в кухне, которая по совместительству является нашей столовой и комнатой для просмотра телевизора, и именинник должен пройти по кругу и поцеловать в щеку всех по очереди. Не буду комментировать, скажу только, что на мой взгляд это не самая лучшая идея с учетом того, что нам не по 5 и даже не по 7, а по 17 лет, но из-за этой травмы я в течение нескольких лет ненавидела свой день рождения. Все поют тебе Happy Birthday, а ты думаешь: черт, мне же тут еще целых два года торчать. Охренеть. Просто охренеть.
11 сентября я иду на ужин в кибуцную столовую. На часах около пяти вечера. Замечаю, что вокруг как-то очень мало людей, но особого значения этому не придаю — возможно, люди прячутся от жары. В столовой людей тоже мало, и это кажется мне подозрительным. Те, кто все же явился на ужин, сидят очень тихо, что для Израиля — пусть бы и для кибуца — совсем не типично. Компания пожилых людей за одним из столов принесла радио, и, судя по их лицам, новости не самые веселые.
Диктор говорит по-английски, но я не могу соединить все в единую картину, потому что слышу откровенную дичь. Захват самолетов; самолеты разрушили Башни-близнецы; самолет врезался в здание Пентагона; Израиль закрыл воздушное пространство для иностранных рейсов; сотовые сети работают плохо из-за того, что все звонят родственникам в США; наши ВВС патрулируют границы. Набираю номер Рои, но связи нет. Спустя минуту посылаю сообщение: «У тебя все в порядке? Ты уже в стране?». Через десять минут — офигеть какие долгие десять минут! — Рои отвечает: «Я в центре, мы тут с Ильей на концерт пошли, а теперь гуляем. А что случилось?».
Что случилось, твою мать?!
Я снова пытаюсь позвонить — на этот раз успешно — и говорю, что случился какой-то дикий треш.
— В США? — уточняет Рои.
— Да, — отвечаю я. — В Нью-Йорке. Самолеты врезались в Башни-близнецы. И еще в здание Пентагона. Теракт.
— Чего?! — ужасается Рои. — Да не может быть! Мне бы родители позвонили! И из США бы позвонили обязательно!
— Может, и звонят, только с сетью проблемы, потому что звонков слишком много. Тут все на ушах, где вы гуляли, что не слышали?
— Да просто в тихом месте сидели. Сейчас, мы вышли на улицу, зайдем в кафе, телевизор есть…
Рои замолкает, и в течение нескольких минут я слышу только приглушенные разговоры посетителей кафе. Пауза затягивается. В какой-то момент я убираю телефон от уха, уверенная в том, что связь снова прервалась, но он отвечает:
— Пиздец.
По возвращении из столовой нахожу всех в нашей кухне-столовой-кинозале и занимаю один из свободных пластиковых стульев с мерзкой гнущейся спинкой. После того, как в районе 16:00 по нашему времени первый самолет протаранил северную башню, плановые передачи были прерваны, и основные израильские каналы перешли на прямую трансляцию американских новостных сетей.
Мы смотрим CNN, где раз за разом показывают знакомые всем картины. Обычно мы болтаем за просмотром телевизора, кто-то ест, кто-то пьет чай или кофе, но сейчас царит полная тишина. Видео, на которых самолеты врезаются в башни, тоже без звука, и от этого они выглядят еще более жуткими. Я пытаюсь представить, каково это — звонить родственникам или друзьям в США, подозревая, что они были в районе терактов, раз за разом набирать их номер, посылать сообщения, не получать ответа и надеяться, что все дело в проблемах с сетью. Понимаю, что лучше об этом не думать, так как я и без этого вряд ли буду хорошо спать ночью. Если вообще буду. Очень странное чувство: вы смотрите новости и вроде бы знаете, что это реальные кадры, но мозг упрямо не хочет в это верить. Он твердит вам: это кино. Такое может быть только в кино.
Ах, мозг, у меня для тебя плохие новости. Может быть еще и не такое… У нас с тобой еще многое впереди, ты поймешь.
На следующий день Рои возвращается домой из центра, и мы встречаемся вечером в музыкальной комнате. Он сообщает, что, как всегда, пропустил половину уроков, но сегодня ему ничего по этому поводу не сказали — понятно, почему. Его мать всю ночь пыталась дозвониться своей сестре, которая живет в Нью-Йорке, и под утро ей это удалось. Старший брат Рои (тот, с которым он летал в США), техник, служивший в ВВС, получил повестку 8 — экстренный призыв на резервистскую службу. Его сестра должна была лететь из Испании в Израиль, но самолетов пока нет. Если возвращаться сейчас, то только через другие страны.
Вид у Рои такой, будто он до сих пор не осмыслил произошедшее. У меня, должно быть, вид такой же.
— Фигово, — говорит Рои. — Теперь летать будет намного сложнее. Ну, когда что-то полетит, я имею в виду.
— Ага, — отвечаю я и перевожу тему, потому что от Башен-близнецов и самолетов меня уже тошнит: — Как было в Штатах?
— Обалденно было. Ездили всюду автостопом. С байкерами познакомились, с дальнобойщиками. Музыку слушали. Цвика (его старший брат) хотел меня напоить пивом, но я не согласился. Надеюсь, когда-нибудь ему это надоест, и он отстанет. А ты что делала?
— Всего понемногу. Читала, купалась, отдыхала. С велосипеда навернулась.
— Сильно?
Показываю руку, на которой остался шрам. Рои уважительно кивает.
— Я тексты принес, — говорит он. — Омер на выходные приедет. Играть будем?
