Предисловие. Как появилась эта книга.
Глава первая. Страна, где всегда идет война.
У меня не поворачивается язык называть Россию родиной, потому что я никогда не считала ее таковой и ничего подобного не чувствовала, находясь там. Точно так же у меня не поворачивается язык назвать свой переезд в Израиль эмиграцией. Но предлагаю не усложнять, ведь это она (эмиграция) и есть. Родина — вопрос отдельный, дискуссионный, и я его касаться не хочу. По крайней мере, сейчас.
У эмиграции есть два полюса. Первый — новая страна и процесс налаживания жизни на новом месте. Второй — пересмотр старой страны. Первый полюс, что понятно и очевидно, берет все ваши ресурсы, начиная от времени и заканчивая психической энергией, и пересмотр старой страны как бы отходит на задний план. Он отдаляется, отдаляется, отдаляется… но лишь для того, чтобы однажды напомнить о себе. Например, в тот момент, когда вам придет в голову приняться за книгу воспоминаний.
Начав работу, я поняла, что в моем равнодушии к России есть что-то странное, натянутое и немного фальшивое. Я никогда не задумывалась об этом всерьез: ну, прожила там почти 16 лет, уехала, чего тут такого, ноль эмоций, ни в плюс, ни в минус, расходимся. В следующих заметках я рассуждаю о России именно так, потому что они были написаны раньше, до тех, которые открывают книгу. А не обманываю ли я себя, подумала я? Не может же быть, чтобы мои воспоминания аж за 16 лет просто взяли и законсервировались, не оставив после себя ни намека на чувства?
Если я принимаюсь копать, то копаю глубоко, увлеченно, с болезненной страстью человека, который совершенно точно знает, что обнаружит что-то очень неприятное — и это вдохновляет его копать с удвоенным усердием и с еще большей одержимостью. А усилия того, кто вдохновлен, усерден и одержим, всегда вознаграждаются. Я откопала не пару неприятных эмоций, а гигантский пласт уродливой непрожитой тьмы. Удивительно, как моя психика его вообще вместила, пусть и в «замороженном» виде.
Как описать это ощущение? Представьте: вы обнаружили гигантское кладбище затонувших кораблей — ваших личных кораблей — о существовании большей части которых давным-давно забыли. И вы уже не можете спрятать и развидеть их, как бы ни старались. Вы можете сжечь их, но для этого необходимо подойти поближе и изучить все как следует.
В пласте уродливой непрожитой тьмы были и обида, и боль, но лидировала — с большим отрывом — ярость. Я впервые за двадцать пять (почти двадцать шесть) лет призналась себе, что адски злюсь на то, что страна, где я родилась, не принимала меня, каждый раз показывая, что я в ней чужак, инородный элемент, persona non grata. Никто не делал мне ничего плохого и не говорил ничего плохого в лоб, все делалось с помощью намеков, и от этого я злилась еще сильнее.
В чем была моя вина? В том, что у меня внутри все восставало против этих правил, против менталитета, против воздуха, которым там дышат? В том, что я не собиралась подстраиваться, адаптироваться, «быть как все»? И вот, когда я решила уехать, мне говорят: «Там все чужое», «Ну как же ты уезжаешь, это же место, где ты родилась», «Эта страна тебе столько дала, а теперь ты ее оставляешь?».
Серьезно? Серьезно?! У меня в подобных случаях одна реакция — импульсивная — и я ее никогда не сдерживаю. Точнее, не могу сдерживать даже при большом желании, да и не стала бы, если бы могла. Я начинаю орать, потому что собеседник переходит красную линию и покушается на святое — на мою свободу, да еще и пытается манипулировать, давя на мое чувство вины. Я говорю, что буду жить на вокзале, спать на улице и есть из мусорного бака, но никогда — никогда — не отступлю от своего решения. Мне будет трудно? Хорошо. Будет невыносимо? Еще лучше. Я переживу все это и стану сильнее, зная, что я не адаптировалась, не прогнулась и не стала «как все». Понял, сука? Получи.
Людей, которые видели меня в таком состоянии, очень немного, и ни один из них, к счастью, со мной больше не общается. На этот раз у меня не было собеседника, на которого можно было орать — тоже к счастью, после такого я не испытываю муки совести, но обижать людей все-таки не хочется — и я справилась со всем самостоятельно. Поорала, поплакала, подумала о том, что сейчас — и это тоже к счастью — я абсолютно не стесняюсь подобного выражения эмоций, хотя раньше пришла бы в ужас от одной только мысли о таком «ужасном поведении»… и поняла, что мне стало намного легче дышать.
Но интуиция подсказывает, что я копнула только верхнюю часть пласта. Страшно представить. Ну что поделать. Работаем.
***
Август 2000 года
На часах около восьми утра, а на улице уже адское пекло. Иорданская долина — одно из самых жарких мест в Израиле после Мертвого моря. Из-за ее формы жар скапливается на самом дне. И мы находимся как раз там. Сегодня для меня такая погода «норм, ранним утром даже кофточку надо», но тогда мне казалось, что плавится и воздух, и асфальт, и стены домов, а трава, даром что зеленая, скоро загорится. Добро пожаловать на Ближний Восток, выживайте как хотите.
Мы встречаемся с нашим куратором Марьяной, милой улыбчивой женщиной. Марьяна спрашивает у нас, как мы долетели, говорит, что фрукты и кексы в холодильнике наши, и платить за них не нужно (лампочка с надписью «культурный шок» в моей голове снова начинает мерцать), а потом сообщает, что мы пойдем в «забегаловку». «Забегаловка» — это магазин, который в кибуце называется «Кольбо» (буквально — «все в нем»). Там продают и еду, и различные товары для дома, и лекарства, и порой даже одежду.
— Но сперва, — говорит Марьяна, — я покажу вам, где находятся убежища.
Лампочка «культурный шок» вспыхивает так ярко, что могла бы ослепить любого. Убежища? Какие еще убежища?!
Мы приехали в Израиль в очень удачное, как я сказала бы сегодня, время. В 2000 году завершилась первая ливанская война, операция «Мир Галилее», которую журналисты также называли «ливанским болотом» из-за специфики военных действий. В конце сентября того же года должна была начаться Вторая интифада. Ворота на ливанской границе заперли в мае, но кое-какие признаки еще обнаруживались. Сейчас поймете, какие.
Марьяна показывает нам убежище. При виде их я испытываю одновременно восторг, ужас и любопытство. Это большие, так называемые районные убежища, которые находятся под землей. Точная копия убежищ времен Второй мировой войны. Возле дома моей бабушки было такое, мы называли его «удражище» (от слова «удрать») и много раз пытались туда пробраться, воображая самые жуткие вещи, от трупов немцев до пленных, привидения которых бродят по подземельям и звенят цепями. При чем тут цепи? Какие подземелья? Детали! Главное — истории были красивые.
Убежище оказывается большой комнатой с бетонным полом, толстыми стенами и здоровенной вентиляционной трубой. В нем прохладно, и спустя несколько секунд я понимаю, что там есть вентиляторы. На полу стоят упаковки с пластиковыми бутылками воды, в углу — упаковки с консервами. На небольшой деревянной полке стоит радио, рядом с ним — фонарик и аптечка. Отлично оборудованное убежище, которое, помимо всего прочего, содержится в чистоте — респект! Его оценил бы любой израильтянин. Радио — очень ценная вещь. Во время военных действий могут возникнуть проблемы с сотовой связью, и тогда одна надежда на него.
Спустя каких-то шесть лет, во время Второй ливанской войны, я буду сидеть в похожем убежище, пусть и в другом месте, но я об этом еще не знаю. Пока что я смотрю по сторонам и пытаюсь отойти от шока. Посмотрев убежище возле нашего дома, мы идем в другое — оно расположено между магазином, игровой площадкой и столовой.
— Оно чуть поменьше вашего, — говорит Марьяна, — но зато здесь в мирное время играют рок.
В убежище играют рок, думаю я? Ничего себе. Эта страна нравится мне все больше и больше. Но если серьезно, репетиции в убежищах — для Израиля типичная тема. Я сама когда-то играла и пела в таком (дальше расскажу). Логика простая: в убежище толстые стены, можно шуметь сколько угодно — никто не услышит. Спойлер: еще как слышат и часто приходят в гости. Послушать, спеть или поиграть тоже. Ну, и иногда чтобы настучать по голове…
Убежище, где в мирное время играют рок, оказывается закрытым. Марьяна предлагает продолжить нашу экскурсию, берет курс на магазин… и в этот момент мы слышим взрыв. До того оглушительный, что у меня даже заныли барабанные перепонки. Я в ужасе замираю на месте, а потом осторожно спрашиваю:
— Что, уже нужно идти? Прятаться?
Марьяна смеется.
— Ничего страшного, это всего лишь самолет, который перешел звуковой барьер.
Сегодня я и ухом не поведу, услышав этот звук. Любой израильтянин может отличить на слух попавшую в цель ракету от ракеты, перехваченной «Железным куполом», а уж определить самолет, переходящий звуковой барьер — и подавно. Но тогда это добавило пару единиц — очень жирных единиц! — к моему культурному шоку.
— А разве война не закончилась в мае? — спрашиваю я.
— Закончилась, — с серьезным видом говорит Марьяна и добавляет: — Но скоро начнется следующая.
Ха-ха. Ох уж эти типичные шутки израильтян. Мы шутим, ржем и искренне верим, что другим они понятны. И удивляемся, что над ними почти никто не смеется.
Магазин и вправду не выглядит забегаловкой. Первым делом я замечаю не кучу свежих фруктов и овощей, а людей, одетых по кибуцной моде.
Кибуцная мода — это история, которую следует рассказать отдельно. По сути, кибуц — это что-то вроде колхоза. Поселение, жители которого традиционно либо работают на земле (выращивают бананы, апельсины или что-то еще), либо выращивают животных (чаще всего речь о коровах). Если человек родился в таком поселении, но уехал оттуда давным-давно, с очень высокой долей вероятности вы его узнаете либо по одежде, либо по особому вайбу… как бы это сказать? Ну, такого загородного хиппи-гопника, который свойственен почти всем жителям кибуцев. Например, они часто ходят в тряпичных сандалиях и носят футболки с отрезанной (или оторванной) горловиной, а порой и с отрезанными (оторванными) рукавами. Кое-кто в любое время года носит рабочие ботинки. Словом, люди выглядят так, будто только что подоили корову или вернулись с цитрусовой плантации.
Кибуцникам в принципе пофиг, как они выглядят. Главное — чтобы удобно и не жарко. Этот подход к выбору аутфита мне понравился с первого взгляда. Летом я до сих пор ношу тряпичные сандалии, а иногда — и футболки с оторванной горловиной. Три года в кибуце, как-никак, это вам не баран чихал.
Насмотревшись на овощи и фрукты, подхожу к длинному ряду холодильников. И замечаю, что большая часть из них наполнена… мороженым. Сколько там было мороженого! Я в жизни не видела ничего подобного. Сливочное, фисташковое, шоколадное, ягодное. Маленькие и большие упаковки. Сегодня я точно нашла бы, к чему придраться. Вообще израильтяне — народ очень капризный, и за это, в частности, нас не любят за границей. Мы вечно на все жалуемся. То специй в еде мало, то выбор на завтраке в отеле слишком скромный, то вода в море слишком теплая, а в бассейне — слишком холодная. Вот и с мороженым так же. «Почему здесь нет моего любимого Magnum с двумя видами шоколада и фисташками, что за дела, блин?!».
Почему я так подробно описываю холодильники с мороженым? Неужели в России все было настолько плохо, что я там его и в глаза не видела? Конечно, видела, и ела, и оно было вкусным. А рассказываю я об этом так подробно потому, что именно в тот момент на идеально гладкой поверхности картинки «вот так выглядит Израиль», которую детально и эмоционально описывали для меня другие люди появилась первая трещина. Тоненькая, как волосок, но очень заметная.
— Зря вы едете в Израиль, — говорили мне эти люди. Кое-кто из них жил в Израиле не один год и приехал в Россию в гости. — Это очень бедная страна. Там даже еды нормальной в магазинах нет. Мебели нет. Электротоваров нет. Работы нет. Ничего нет.
И вот я стою и смотрю на чертов холодильник с мороженым и пытаюсь понять, что происходит. Мысли бегут со скоростью света. Мне сказали, что в Израиле нет еды. Сейчас я в магазине, который, по словам Марьяны, совсем маленький. И здесь есть куча мороженого. Мороженое — не предмет первой необходимости даже при учете того, что скоро я, конечно же, умру от жары или сгорю на солнце (спойлер: конечно же, я сгорела на солнце через пару дней, обязательно пользуйтесь кремом от загара!). И если здесь есть столько мороженого, которое не является предметом первой необходимости… что же насчет другой еды? Выходит, ее здесь завались?
Еды в магазине и вправду было завались. Там было все: сладкое (те самые кексы!), мясное, молочное, вышеупомянутые овощи и фрукты. Все было свежим, выглядело и пахло восхитительно. Единственное, что показалось мне странным — необходимость покупать воду. В Израиле ее редко пьют из-под крана (я принципиально не пью), хотя в Иорданской долине это можно делать спокойно, но кто знает, как отреагирует желудок. Плюс ко всему прочему, вода из-под крана совсем не вкусная. Хотя это, наверное, дело привычки. И еще есть города, где она опреснена, и тогда — только из бутылки (или из специального фильтра). Однажды я случайно глотнула воды из-под крана в Эйлате и плевалась как верблюд.
До сих пор думаю о том, почему те люди наговорили нам кучу глупостей — скажем прямо, вранья — про Израиль. Даже сейчас, когда понимаю разницу между менталитетом так называемых «русских израильтян» — тех, кто живет в своем пузыре и не общается с местными — и нашим обычным (израильским) менталитетом, все равно думаю и не понимаю. Вы живете в этой стране и совершенно точно знаете, что к чему. Все ли радужно? Разумеется, нет. Жарко, война, высокие цены, постоянный межкультурный и политический срач. Но здесь есть работа — полно! Есть и мебель, и электротовары. И даже если израильтянин получает половину от самого минимального минимума — что в принципе нереально, так как здесь есть куча пособий — у него в холодильнике всегда будет еда. И не какая-нибудь там фиговая еда вроде гнилых помидоров и просроченного сыра, а нормальная, свежая. Включая пару видов мороженого в морозилке.
Загадка, на которую я так и не нашла ответ.