Мой Ближний Восток. Глава 1. Страна, где всегда идет война

Я долго думала, как подступиться к первой главе этой книги. Задавала себе вопрос: зачем я вообще решила ее писать? Почему именно сейчас? Что я хочу от нее получить? Что во мне должно измениться в процессе работы над рукописью и по завершении этой работы?

Книга — это всегда магия, и она непредсказуема. Вы не знаете, куда пойдет сюжет (в данном случае — какие воспоминания выплывут из глубины памяти или обнаружатся на страницах дневников), чем все закончится… и для персонажей, и для вас. Каждая книга что-то меняет в писателе. Наши герои завершают свою трансформацию на последней странице. Мы же продолжаем свой путь изменений, преодолевая виток за витком.

И все-таки я размышляла о начале первой главы. Словом, которое упорно приходило мне на ум, было слово «идентичность».

Я задумалась об этом в очередной раз, когда зашла на французский сайт, чтобы забронировать билет на концерт Шеба Мами в сентябре. Однажды мне попалось на глаза видео, на котором он после концерта подписывает билеты девушкам. Все девушки — европейки, молодые, вряд ли больше тридцати. Я подумала, что это чертовски странно, особенно в свете того, что основной жанр Шеба Мами — музыка раи, ее родина — Алжир (город Оран), и поет он на алжирском диалекте арабского, который и у нас-то не все понимают, а в Европе — и подавно.  Ну ладно я, живу на Востоке почти двадцать шесть лет, и магрибинская, в частности, алжирская культура мне не чужда. Но… европейцы? А они-то здесь каким боком?

На самом деле раи — это, помимо прочего, еще и музыка междумирья. В ней много мотивов, связанных со смешением культур, необходимостью переключать культурные коды. И — да. В ней есть мотивы, связанные с нестабильной идентичностью. Это то, что сегодня переживает весь мир, не только подобные мне люди, переехавшие в страну с абсолютно другой культурой в юном возрасте. Вопрос «кто я», который не всегда требует ответа, но постоянно висит где-то в пространстве и не дает о себе забыть.

***

Чем именно определяется это «кто я»? Кровью? Ощущением корней? Осознанием, что вот она, культура, к которой вы действительно хотите принадлежать? Чувством, что вы находитесь у себя дома, и в этом доме по-настоящему уютно? Комфортом в рамках определенного менталитета?

В России я никогда не задавалась вопросом своей идентичности. Точнее, задавалась, и ответ был один и тот же: «Мне здесь неуютно, плохо, это не моя родная земля, не мой дом». Это чувство неудовлетворенности сидело во мне, как плотно сжатая пружина, и по мере взросления дискомфорт становился все сильнее.

— Как же ты уедешь, да еще и настолько далеко, в Израиль? — спрашивала у меня подруга. — Там все чужое… говорят же: где родился — там и пригодился.

Я ненавижу эту поговорку — и за годы жизни на Востоке возненавидела ее еще больше. В смысле — пригодился? А на чувства самого человека всем плевать? Что, если интуиция буквально орет ему в ухо: вали, да поскорее, тебе здесь нечего ловить? Что, если твое сердце говорит: тут ты всегда будешь несчастен? Да, никто не гарантирует, что твой переезд окажется удачным. Но все лучше, чем сидеть в болоте, потому что ты «пригодишься».

Подруга, конечно, не пыталась отговорить меня от переезда. Она имела в виду другое: мне больше подойдет Европа. Например, Германия. Или на худой конец Англия. Дескать, менталитет похож (?!), и страны не такие дикие, как Восток. Ну, а еще ни в Германии, ни в Англии нет войны.

Смешно сказать, но я окончательно убедилась в правильности своего решения уехать именно в Израиль после папиного разговора с кем-то из представителей программы, на которой я в то время училась.

— Вы отправляете свою дочь в страну, где всегда идет война, — сказали папе. — Как вам эта мысль?

В этот момент у меня внутри что-то щелкнуло. Что? Не понимаю и по сей день — и вряд ли когда-нибудь пойму. Но при упоминании о войне между мной и Израилем, о котором я практически ничего не знала, протянулась тонкая и очень крепкая нить. Все сомнения «может, все же в другое место?» отпали разом.

Нормальные люди при упоминании войны мотают головой и говорят «нет, ну вы там как-нибудь сами». Может, израильтянин — это что-то генетическое? И в мире есть много израильтян, которые даже не подозревают о том, что они израильтяне?

***

Август 2000 года

Все, что я помню из последних дней моего пребывания в России — какую-то смутную суету снаружи и смесь облегчения и предвкушения внутри. Думаю, облегчение лидировало. Оно баюкало меня в большом мягком облаке, повергало в своего рода эйфорию. Музыкальная школа позади. Рабство общеобразовательной школы тоже позади — вместе с унизительным выпрашиванием пятерок по алгебре и геометрии, чтобы не испортить аттестат (спойлер: в Израиле никого не интересовали мои оценки в аттестате). Я свободна как ветер, и совсем скоро наконец-то уеду отсюда! Вот что занимало мои мысли — вместе с сюжетом первого романа, который я в то время писала в старой тетради, конечно.

У меня часто спрашивают: неужели ты ни капли не жалела о том, что уезжаешь, ты же прожила там почти 16 лет? Нет, нет и нет. Не жалела, не жалею до сих пор, не скучала, не скучаю и не буду скучать. Я оставила Россию так, как оставляют неуютную нелюбимую квартиру. Без ключа от новой, без гарантий, что найду себя в другом месте, но с твердым ощущением «я все делаю правильно».

В Новосибирске, куда мы добрались поездом (с тех пор не перевариваю поезда, включая израильские, и езжу в них только по крайней необходимости), было холодно, несмотря на дату «26 августа» на календаре. Шел мерзкий дождь, но мы с подругами все же поперлись гулять. После зеленого Омска Новосибирск с его серым камнем и низко висящими облаками оказал на меня очень тягостное впечатление. Мне казалось, что я попала в черно-белый фильм о Второй мировой. Это ощущение усилилось в десятки раз, когда одна из подруг предложила спуститься в метро. Что это, блин, за странное развлечение — гулять по метро? Но мы туда, тем не менее, спустились и даже прокатились на поезде. Итог: Новосибирск серый и мерзкий, пребывание под землей с тех пор вызывает у меня приступ паники (на полном серьезе, я и подземные переходы не жалую), а поезд… я знаю много способов получить удовольствие от жизни, и пребывание в забитом вагоне — не в их числе.

На следующий день, 27 августа, около пяти после полудня, мы увидели под крылом нашего самолета бескрайнюю — как мне тогда показалось — синеву. Средиземное море.

Со мной в салоне самолета был кассетный плеер. Да, тот, кому триста лет, и кто выполз из тьмы, помнит такие штуки. Одним ухом я слушала Queen, одним глазом смотрела в иллюминатор, а другое ухо и другой глаз были сосредоточены на драме. Главным героем драмы был огромный серый кот, дополнительным героем — его проблемы с сердцем. Кот то засыпал, то просыпался и начинал шипеть и рычать. Все это сопровождалось комментариями пассажиров:

— У него сухой нос…

— Нет, это он просто спал, все в порядке.

— У него чересчур влажный нос!

— Он вспотел!

— Он тяжело дышит!

— Он уснул… крепко спит!

— А у вас есть лекарства на всякий случай?

Думаю, коту было бы намного лучше, если бы не назойливое внимание пассажиров и не воздушные ямы, в которые несколько раз угодил самолет. Один раз мы приземлились и стояли больше часа. На вопросы «что происходит» никто не отвечал, а температура воздуха — але, мужик (в смысле, пилот), мы уже на Востоке? Это Иран? Алжир? Тунис? Марокко? Больше восточных стран я не знаю — все увеличивалась (позже я узнала, что мы, оказывается, стояли в Сочи). Взлетели мы со скрипом и с такой тряской, что даже мой желудок, закаленный крутыми виражами на американских горках, свернулся узлом. И на отрезке оставшегося пути до Израиля поймали еще пару воздушных ям. С тех пор фраза «пилот первого класса», произносимая в микрофон в начале полета, меня напрягает.

И — да. Больше я в самолетах не ем. Переубедит меня только по-настоящему долгий полет — например, в Японию или в Таиланд, да и то вряд ли.

Конец августа на востоке — пик лета, самое жаркое время года. Что я там говорила про Сочи? Температура все увеличивалась? Что вы, черт возьми, знаете о жаре! Из открытых дверей приземлившегося самолета нам в лицо вылили поток пылающей лавы, щедро сдобренной влажностью. Добро пожаловать в Тель-Авив, детка, где круглый год невозможно находиться из-за «пробок» на дорогах, а летом — то есть, примерно 9 месяцев в году — еще и из-за влажной приморской жары.

К лаве примешивался совершенно фантастический запах цветов. До сих пор не знаю, что это за цветы, но их аромат меня ошарашил и очаровал. Равно как и сама влажная лава.

С этого момента официально начался мой личный культурный шок.

В здании аэропорта имени Бен Гуриона царил Вавилон. Я онемела, так как в жизни не видела такого количества народу. Здесь были и двухметровые афроамериканцы с иссиня-черной кожей, и японки в традиционных кимоно, и крохотные азиаты — национальностей не понять, глаз не наметан, но, судя по чертам лица и одежде, из разных стран — и европейцы, и смуглокожие жители Востока. Голос под потолком, почти не умолкая, произносил детали ближайших прилетов и вылетов. Всюду бродили люди в форме — и в военной, и в форме сотрудников аэропорта. Кое-где стояли встречающие с огромными табличками.

Вся эта толпа куда-то летела, толкалась, орала, смеялась и говорила на тысяче разных языков. Ну, скажете, не Вавилон? Как по мне, очень даже.

Сегодня при виде такой картины я даже бровью не веду, потому что норм, но в тот момент я была ошарашена и очарована — да, совсем как с влажной лавой и удивительными цветами. Я подумала: «Блин, я тут сдохну от жары» (между тем, кондиционеры работали вовсю, но акклиматизация у меня была еще впереди). А потом: «Я приехала домой».

Закончив с оформлением документов, мы сели в автобус. Самый большой автобус, который мне когда-либо доводилось видеть, самый чистый и самый комфортный. Нас должны были развезти по кибуцам — загородным поселениям, где нам предстояло обосноваться. Я и понятия не имела, куда именно мы едем. Интрига! Но мне хотелось покататься подольше, и мои молитвы были услышаны.

Мы выехали уже после наступления темноты. Сегодня ночной Тель-Авив выглядит восхитительно, но и в далеком 2000 году он меня покорил. Я пялилась на залитый огнями город, на небоскребы, на ряды машин на широких трассах. Преодолев самый напряженный участок, водитель оказался на скоростной дороге и дал газу. Теперь мы говорим: «Ты чего, быстрее ехать не можешь?». Тогда я была в шоке от того, что автобусы вообще могут ездить так быстро.

Время от времени заезжая в кибуцы и оставляя там кого-то из пассажиров, мы возвращались на дорогу и продолжали путешествие. Промчались по второй трассе — так называемое «прибрежное шоссе». Мимо промелькнула оставшаяся часть центральных городов, потом — северные поселения. Наконец под покровом ночи мы въехали на территорию Иорданской долины, миновав покрытую дымкой спокойную гладь озера Киннерет (или, как его еще называют, Тивериадского моря), а потом — и в ворота кибуца, где находился наш новый дом.

А дом этот был просто огромный. Четыре квартиры, по две спальни в каждой, и одна из них — на нижнем этаже, с садом — принадлежала нам. Целиком. Сегодня я живу одна в квартире, где примерно 80 квадратных метров и две спальни, одна из которых переоборудована под кабинет, и считаю, что можно и побольше. Но после шестнадцати лет жизни в одной комнате — в прямом смысле этих слов, в одной комнате — с тремя другими членами семьи новая квартира показалась мне настоящими хоромами. У меня будет своя спальня! Своя собственная комната! О счастье! Наконец-то!

На часах было около двух ночи, и вещи, естественно, никто разбирать не стал. Я только попила воды и заглянула в холодильник. Там обнаружились фрукты и пара кексов. Сперва я подумала, что еда осталась от предыдущих жильцов. Но фрукты были свежими, а упаковки кексов — запечатанными.

Странно, почему кто-то оставляет чужим людям еду? Может, за нее нужно заплатить? Или она здесь лежит для сохранности, потому что у других жильцов сломался холодильник? Мысль «это ваше угощение в честь приезда» существовала где-то вне моей Вселенной, а поэтому даже в голову не пришла. В мире, где я жила раньше, и в нашем-то холодильнике еды было ровно столько, сколько надо, а угощать незнакомых людей вот так — уму непостижимо.

Фотография на упаковке одного из кексов выглядела очень аппетитно. Он был шоколадным, и через него параллельно проходили две полосы из шоколадного же крема. Когда вы разрезали кекс, внутри куска красовалась пара аккуратных кружков. Мне очень хотелось попробовать, но подозрительность — и мысли о сломавшемся холодильнике соседей — взяли верх, и я отправилась спать.

Спойлер: кекс оказался вкусным, но чересчур сладким. Светлый с вареной сгущенкой внутри намного вкуснее. Я покупала его много лет — до тех пор, пока производитель не обновил ассортимент.

Утром мы проснулись рано (привет, мой первый в жизни jet lag). За окном еще было темно, но мне хотелось побродить по кибуцу и посмотреть, на что он вообще похож. Папа и брат до сих пор спали, мама уже разбирала вещи. Я вышла на крыльцо, предварительно обувшись — максимум через месяц обувь станет для меня нежелательным элементом, и я спокойно буду ходить даже по пылающему асфальту (супер-сила израильтян!) — села на каменные ступени и… расплакалась. Даже нет, не так. Я разрыдалась, как маленький ребенок, буквально на пустом месте, без печальных мыслей или чего-то подобного. Я плакала и плакала, и казалось, что моим слезам просто не будет конца, но в итоге успокоилась.

Знающий человек сказал бы, что беспричинные слезы — тоже симптом jet lag, как и бессонница, но когда я думаю об этом, на ум приходит странное: я выплакала остатки своих корней, о которых, наверное, даже не подозревала. Слезы принесли мне ощущение легкости и тянущей, немного неуютной пустоты. Это ощущение будет сопровождать меня всякий раз, когда я буду задумываться о своей идентичности. Я не могу назвать его ни приятным, ни неприятным. Это похоже на боль от шрама, появившегося после исцеления раны, о которой вы ничего не знаете.

Кто я? Я не чувствую своей связи с Россией и никогда не чувствовала, но говорю по-русски, пишу по-русски и очень люблю русский язык. Я обожаю итальянскую кухню, немного говорю по-итальянски. Я слушаю музыку на английском, иврите, итальянском, арабском.

По иронии судьбы, из всех культур самой родной для меня является магрибинская во всем ее разнообразии, от музыки и кухни до традиций и понятий о чести. Среди моих друзей много выходцев из стран Магриба, и они называют меня сестрой, но во мне течет только европейская кровь, а на востоке кровь важна. Одной из причин, по которым я выбрала степень по арабистике, было желание лучше понять культуру, историю и мышление этих людей. Кое-кто из них шутит, что мне нужно сделать тест ДНК, дескать, капля североафриканской крови там точно найдется, особенно при моей вспыльчивости, любви к диалектам арабского и острой еде.

Может, и правда сделать? С меня не убудет.