Предисловие. Как появилась эта книга.
Глава 1. Страна, где всегда идет война.
Глава 2. Убежище, где в мирное время играют рок.
Работу над этой книгой я начала с небольших набросков: истории, недавно рассказанные друзьям, самые яркие события, сохранившиеся в памяти. Потом пришел черед расширения этих набросков до полноценных глав. И мне сразу стало понятно: здесь есть две версии Насти, и между ними нужно провести четкую границу. Есть Настя со страниц дневников — и есть Настя, которая взялась за эту книгу. В одних главах версии разделены четко: сперва предисловие, потом — история. В других главах версия «Настя сейчас» иногда перехватывает нить повествования у «дневниковой Насти» либо на мгновение появляется между строк и бросает пару коротких фраз. Так я, сама того не осознавая, перешла к своему любимому типу повествования в художественных книгах: две временные линии. Только здесь автор — центральный персонаж.
Чертовски увлекательное занятие, эти ваши книги воспоминаний.
Вместе с решением начать выкладку у меня появилось обязательство перед читателем: каждое воскресенье — свежая глава в блоге. Больше никаких «Настя пишет от балды» или «Настя фиксирует тот отрезок воспоминаний, который ее сегодня особенно возбуждает». Конфетно-букетный период работы над книгой, когда вдохновение бьет ключом, а материал пишется с восторгом, официально завершился. Удовольствия меньше не стало, но появилась система. Режим. А вместе с ними — и необходимость выстроить хотя бы видимость хронологии. Переписав предисловие в третий раз, я вычитала и выложила первую главу, пробежала глазами вторую главу… и притормозила.
Следующими по хронологии идут школьные года. Три года учебы, из которых два с хвостиком года я жила в интернате. Материала по этому периоду у меня полно — я вела дневники ежедневно, иногда делала заметки по несколько раз в день — но в них почти нет описания ярких ситуаций или не менее ярких персонажей, которые вы найдете в дальнейших главах. Короткие, почти скупые описания забавных, нелепых или грустных моментов больше похожи на сделанные простым карандашом наброски, и они теряются в тоннах диалогов с самой собой. В этих бесконечных диалогах я пытаюсь разобраться, что же, черт возьми, происходит вокруг, и почему я, наконец-то приехав в страну, которая ощущается как дом, снова выстраиваю высокие прочные стены между собой и коллективом.
Читая эти записи, я испытываю странную смесь гордости и жалости. Жалость — потому, что я в те дни не понимала всю глубину своего одиночества. Гордость — потому, что это одиночество было моим осознанным выбором, моим способом сохранить свое «я». Или как минимум свое право на то, чтобы иметь таковое. Только сейчас я понимаю, что и в российской, и в израильской школе платила за это право чертовски высокую цену, наверное, слишком высокую для ребенка. Понимаю и то, что это было невероятно тяжело, хотя в моменте так не воспринималось. Или — скорее всего — я предпочитала так это не воспринимать.
Я часто критикую систему образования, в частности навязывание коллектива, в детских садах и школах. Школьный психолог, к которому меня послали в Израиле, знаменитая тетенька, которая выступала по телевизору и вообще была каким-то светилом науки, как-то сказала: «Для того, чтобы жизнь складывалась удачно, и человек рос психически здоровым, общество должно провести нас через процесс социализации».
У психолога я оказалась потому, что категорически отказывалась становиться частью коллектива. За три года я сблизилась только с двумя девчонками, которые в определенный период жили со мной в одной комнате. Остальных я не то чтобы игнорировала, но общего у нас было мало. Зачем сближаться с теми, кто вам не нравится? Идея сама по себе не то чтобы революционная. Вне школы я могла сама подбирать себе круг друзей, прекрасно с ними общалась и никаких проблем с выстраиванием социальных связей не имела. Проблемы возникали тогда, когда кто-то начинал навязывать мне другой круг и всеми способами намекать, что неприятие этого круга говорит о моей психической или эмоциональной (или и первое, и второе) неполноценности.
Я честно спросила у психолога: разве мои друзья вне школы — не социализация? В ответ последовала пространная лекция о том, что нужно уважать авторитеты и уметь встраиваться в любые общественные рамки. «Это вопрос психического здоровья, — снова подчеркнула психолог. — Так выглядит здоровая социализация».
Сегодня я думаю, что ее золотой жилой, возможно, была наука и выступления по телевизору. Вы можете быть прекрасным ученым, но подбирать правильные слова и доносить до простых, далеких от науки людей определенные вещи — совершенно другой навык. Наверное, психолог хотела сказать мне, что следует чаще проявлять гибкость, дипломатичность, меньше бунтовать и хотя бы пытаться сделать вид, что я по умолчанию принимаю чей-то авторитет. К счастью или к сожалению, история не знает сослагательного наклонения, и наша с ней работа закончилась ничем.
Я по-прежнему тестирую авторитеты на прочность всевозможными способами перед тем, как начать их принимать, по-прежнему не проявляю ни намека на гибкость, когда кто-то мне что-то навязывает и по-прежнему считаю, что попытки насильно запихнуть человека в выбранные кем-то социальные рамки — прямой путь к тому, чтобы сломать личность. Сделать вас максимально удобным для общества, подав это как «психическое здоровье» и «здоровую социализацию».
Может, это один из обязательных результатов школьного образования? Положить на конвейер полусырой, податливый материал и на выходе получить «психически здорового», но полностью лишенного воли к сопротивлению индивида, идеальный винтик социальной машины, который не будет задавать лишних вопросов и следовать общепринятым путем?
Конечно, я перегибаю палку. Это крайность. И мой путь — тоже крайность. Он всегда был крайностью. В некоторых вопросах я действительно могла бы быть чуть более гибкой, чуть чаще говорить себе, что не за все принципы нужно бороться так, будто я революционер, а на кону судьба целой нации. Но я сделала свой выбор. Как я уже писала выше, он обходился мне дорого, и дешевле не стал.
Я выбираю не между «здоровой социализацией» и бунтарством а-ля «Че Гевара». Ориентир у меня только один: верность себе. Смогу ли я спать спокойно, зная, что где-то прогнулась и сказала то, во что на самом деле не верю, истинности чего не чувствую? Смогу ли я спокойно смотреть в глаза своему отражению в зеркале, зная, не сказала чего-то, что должна была сказать? Наверное, в таком яром отстаивании своих принципов есть что-то больное, если не одержимое, и я осознанно выбираю слишком сложные пути. Но чем дольше я живу, тем сильнее убеждаюсь в правильности этого выбора. В конце-то концов все мы за что-то платим. Я решила, что не хочу платить за «здоровую социализацию», потому что для меня результатом была бы потеря себя.
Итак, как вы уже, наверное, поняли, мне трудно рассказать что-то конкретное о школьных годах — даже при учете того, что дневниковых записей хватает. Мы существовали в двух разных реальностях: школа и я. Иногда я смотрела на своих одноклассников, и у меня возникало чувство, будто мне показывают черно-белый фильм без звука. Я жила с этими людьми в одном здании, мы сидели в одном классе, но пропасть между нами была огромной, непреодолимой. Чем дольше я думаю о школе, тем лучше понимаю, что мне совершенно нечего рассказать.
Да, за те три года случилось много хорошего. Мы вдоволь попутешествовали по Израилю, видели восхитительные вещи: ночевали в пустыне, любовались рассветом в горах, гуляли по старому городу в Иерусалиме, катались на ослах и на верблюдах. Я с удовольствием вспоминаю сон в спальном мешке (если вам говорят, что ночью в пустыне температура опускается до ноля, это не шутка!), сэндвичи с колбасой и майонезом (о боже), которыми мы перекусывали на экскурсиях, посещение заснеженной горы Хермон, первый визит в мемориал Холокоста Яд-Ва-Шем, праздники, которые для нас организовывали в школе… но все это существует как бы отдельно от самой школы и моих одноклассников. Ничего личного. Как говорится, это не ты, это я — и в данном контексте без второго смысла и двойного дна. Для меня эти люди были, в том числе, напоминанием о стране, с которой я не хотела иметь ничего общего.
Не жалею ли я о годах, проведенных в интернате? Совершенно точно нет. Во-первых, потому, что моя школа, входившая в пятерку лучших в стране, действительно была таковой, и я довольна полученным образованием. Во-вторых… если бы это читала «Настя из дневников», она бы здорово разозлилась, но отчасти именно невыносимая атмосфера в интернате подтолкнула меня к тому, чтобы больше общаться с израильтянами, открыть свое сердце этой стране и стать ее частью по-настоящему и по собственному желанию.
Здоровая ли это социализация? Нормально ли это — не понимать многих людей, которые говорят на твоем языке, отвергать идею корней, потому что ты их не ощущаешь? Может, это вовсе не про корни, а про высокомерие? Я считаю себя умнее и выше этих людей? Или же это про травму советского воспитания, из-за которой я отвергаю все «русское»? Может, это про чувство вины за отсутствие патриотизма, которое все же было внушено мне этим воспитанием? Здесь по-прежнему лежит гигантский клубок сложных вопросов и противоречий. Возможно, когда-нибудь я его распутаю, надеясь остаться в своем уме.
Не самая веселая глава книги, признаю с открытым забралом. Но и такие главы нужны, не так ли?