Просыпаюсь с мыслью о том, что впереди еще три дня (включая сегодняшний) в Париже, и это круто, но я уже начинаю скучать по дому. Не «хочу домой», а именно что скучаю по дому. Скучаю по Израилю, по ивриту, по шумным людям… и, черт побери, по нормальной кровати и по нормальному рабочему месту! Но плохой матрас и крохотный стол на кухне, который сейчас служит мне творческим уголком — пожалуй, последнее, что испортит мне настроение. Погода на улице великолепная, впереди целый день, и сегодня воскресенье, следовательно, я иду на блошиный рынок!
Выкладываю следующую главу «Моего Ближнего Востока» в блог, под кофе смотрю урок по астрологии. В квартире есть миниатюрная кофейная машина, а под домом полно пекарен, где я могу купить обалденно вкусный кофе (проверено), но упорно пью родной израильский «боц». Видимо, это не лечится.
По дороге в метро покупаю выпечку у хозяйки пекарни на углу возле моего дома. Девушка не очень хорошо говорит по-английски, но каждый раз мы перекидываемся парой слов. У нее шикарные татуировки, сделанные с нарочитой небрежностью — я называю такие «из подвала революционера». Она уже знает, что я заказываю, и протягивает мне пару миндальных круассанов (блин, это мое guilty pleasure и в Израиле, а во Франции оно просто вышло на новый уровень).
Вообще хочу сказать, что в Париже я только и делаю, что жру, просто не описываю все это, иначе вышел бы не Journal Parisien, а… не знаю. Journal о том, как Настя жрет все, что попадается на пути, начиная от фаст-фуда и заканчивая традиционными острыми лепешками из алжирских забегаловок. Примечание для себя: не говорить про алжирские лепешки Жереми. Дополнительное примечание для себя: уровень дариджи у меня такой, что его заслужили все, кроме ее носителей. Алжирцы даже не пытаются изображать европейскую вежливость, мы ржем, и я не могу отделаться от странного чувства: двадцать шесть лет назад я именно так говорила с продавцами на рынке, и мы тоже ржали над моим ивритом.
Надеюсь, когда-нибудь я буду владеть алжирским диалектом арабского так же хорошо… ну ладно. На треть от этого.
Девушка с татуировками спрашивает, откуда я. Отвечаю, что из Израиля. У нее округляются глаза. «Oh, wow!», — произносит она. За все время в Париже у меня несколько раз спрашивали, откуда я, и каждый раз удивлялись. Как-то раз я возвращалась домой после прогулки поздно вечером, и выгуливавший собаку парень попросил у меня сигарету. В ответ на мое «I am from Israel» я услышала чудесное: «Wow! Where is that?». «In the Middle East», — пояснила я. Парень затянулся сигаретой, и на его лице отразилась глубокая задумчивость. «Like… North Africa or something like that?», — уточнил он. «Not exactly. North Africa is the Maghreb», — вежливо пояснила я. Парень выпустил дым и кивнул. «But it’s also the East, right?», — с надеждой спросил он. Все в порядке, это Бельвиль.
Словом, антисемитов я не встретила. Демонстраций с палестинскими флагами и лозунгами, которые у всех на слуху, тоже. Видимо, они все это время тусили в другом месте.
Блошиный рынок — это просто песня. Я еще никогда не видела такого количества странных вещей — и странных людей, которые их продают — в одном месте. Рядом с вполне себе пригодными товарами вроде обуви и одежды вы можете найти чашки с трещинами и отбитыми ручками, какие-то древние духи, высохшие бутылочки с лаком, украшения, телефоны из прошлого века, обтрепавшиеся ткани, картины, на которых изображены персонажи с лицами разной степени упоротости, старинные письменные принадлежности.
Над всем этим витают ароматы кофе, сигаретного дыма и еды, которую стоящие за прилавками люди торопливо поглощают, успевая при этом торговаться с потенциальными покупателями и забирать у них деньги. Говорят на испанском, итальянском, арабском, французском, английском. Шум и гам, но все друг друга понимают, особенно когда речь заходит о деньгах. Красивая японка в традиционной одежде покупает зеркало в потемневшей от времени медной оправе. Продавец показывает 10 пальцев — 10 евро. Японка достает из крохотной поясной сумки две купюры и протягивает продавцу. Тот довольно кивает и кладет зеркало в пакет. Японка берет покупку, складывает ладони у груди и легко наклоняет голову в знак благодарности.
Иду, никого не трогаю, и вдруг… вижу это.
Это лежит на одном из столов и смотрит прямо на меня. Так, словно наша встреча была предрешена. Взгляд у этого слегка очумелый, а выражение лица… ну как вам объяснить. Не то чтобы туповатое. Используем эпитет «немного блаженное».
Это — маленький медный скорпион. Позже, уже после покупки, усомнилась: а скорпион ли? Для меня очевидно: вот клешни, вот жало на хвосте. Но, если уж по чесноку, это скорпиона напоминает лишь отдаленно. Скорее, какую-то странную рыбу-оборотня, которая решила перевоплотиться в скорпиона — или скорпиона-оборотня, который решил перевоплотиться в рыбу — но застрял где-то между перевоплощениями.
После долгого и томного обмена взглядами и мысли «господи, я опять нашла какую-то дичь, за что мне все это?» я беру это в руки и спрашиваю у продавца, сколько оно стоит. Даю деньги, кладу это в сумку и иду дальше. Достаю, оглядываю. Реально, блин, какая-то дичь, как я вообще его углядела среди всего остального? У меня чутье на дичь. Пожалуйста, обращайтесь.
ТГ-канал «Зеркала и пепел» — свежее и без фильтров.
Следующей находкой оказываются небольшие карманные часы в медном корпусе. В голову приходит неожиданная ассоциация: такие мог бы привезти из какой-нибудь своей поездки граф Сафьярди из «Крови и вина». Часы стоят (надо будет открыть крышку и посмотреть механизм, возможно, найду и клеймо мастера), но это последнее, что меня волнует. Спрашиваю у продавца о цене.
Продавец не знает английского и начинает объяснять мне, что это часы, и их нужно вот так открывать, а потом можно попробовать вот так завести. Отвечаю международным жестом: потираю между большим и указательным пальцами воображаемую купюру. Продавец говорит «а-а-а», понимающе кивает и растопыривает пальцы. 10 евро. Достаю купюру в 5 евро. Продавец умоляюще складывает ладони и делает соответствующее выражение лица. Прибавляю монету в 2 евро. Сделка завершена, часы отправляются в сумку, теперь упоротому скорпиону-рыбе не будет одиноко.
На рынке, помимо прочего, много книг, и новых, и старых. Есть здесь и картины, самые разные, от акварелей до написанных маслом полотен. А еще — виниловые пластинки. Пластинок полно! Люди крутятся возле них, смотрят и покупают. Вселенная, ты делаешь мне знак, и я все же должна купить проигрыватель? Хм, но только после того, как пойму, где его поставить.
Слышу алжирскую дариджу, и она ожидаемо действует на меня как звук дудочки заклинателя змей. Двое молодых парней пьют кофе, курят и болтают, но при виде меня переходят на французский. Все нормально, мужики, я и в первом, и во втором случае понимаю примерно треть, и это я еще сделала себе комплимент. Вижу шикарную штуку. Небольшой флакон, «затянутый» в стилизованную под золото сетку и украшенный восхитительным ярко-синим кабошоном. Отвинчиваю крохотную крышку, под которой обнаруживается тонкая трубочка. Нюхаю. Действительно флакон от духов, но духи, которые там были, очень старые, от аромата практически ничего не осталось.
Покупаю флакон, а заодно и шейный платок, заказ мамы. Плачу 10 евро. Позже выясняю, что эта вещица (флакон) была сделана во Франции примерно между 1920 и 1930 годами, и недавно ее продали на каком-то аукционе за 15 евро. Не то чтобы я охотилась за антиквариатом (хотя почему бы нет?), но история таких штук — это всегда любопытно. Дома нужно будет как следует осмотреть упоротого скорпиона-рыбу под увеличительным стеклом. Возможно найду что-то интересное.
Возвращаюсь и работаю еще немного (продолжаю писать Journal Parisien), а потом иду гулять. Это уже стало привычным вечерним ритуалом.
Прохожу возле Carrefour City и табачной лавки, где покупаю сигареты. Сегодня сигареты мне не нужны, но я все равно притормаживаю, ожидая увидеть курящих «траву» и пьющих кофе алжирцев. Их нет. Ну а что тут непонятного, выходной же. Плюс свою дозу алжирцев я получила на блошином рынке, нечего губу раскатывать.
Пойду проверю в другом месте! Там точно будут!
В двух шагах от моего дома есть кафе, в котором я каждый вечер вижу компанию алжирцев и марокканцев (нет, марокканского арабского я не знаю, но отличаю диалекты по специфической лексике… по мату, в основном, хе-хе). Они сидят за столиками снаружи, ужинают, курят или просто болтают, не забывая изучать прохожих. Одна моя подруга, побывавшая во Франции и жившая в Бельвиле, говорила, что у некоторых есть «привычка странно смотреть», и ей было дискомфортно. На востоке все друг на друга смотрят, причем пристально, это совершенно приемлемая для нас культурная норма, и магрибинцы меня не напрягают. Ну сидят и сидят, изучают и изучают, слава богу, глаза есть. Улыбаются, когда я прохожу мимо столика, киваю в ответ.
Сегодня один из мужчин говорит мне: «Bonjour». Отвечаю: «Mes el-khir» («добрый вечер» на алжирском диалекте). Магрибинцы на секунду охреневают — ошибка 404, светлокожая европейка и арабский — а потом принимаются восторженно вопить, умудряясь добавлять «mesa n-nour» (буквально: «добрый свет», иногда так отвечают на «добрый вечер»). На большом экране телевизора в кафе идет футбольный матч, кто-то забивает гол. Магрибинцы дружно поворачиваются к экрану. Я с довольным видом иду дальше.
Вечером занимаюсь поиском квартиры на февраль. Уж коли Шеб Мами подкинул нам такой сюрприз и перенес концерт, нужно понемногу организовывать следующую поездку. Как говорится, готовь сани летом. В смысле, осенью. Ну, вы поняли.
Нахожу шикарную квартиру в Бельвиле, неподалеку от меня, и посылаю брату сообщение в стиле «ты же не передумал ехать со мной? Даты такие-то. Я нашла квартиру, она шикарная, и я хочу забронировать ее поскорее, пока не поздно, ОТВЕЧАЙ». Словом, никакого давления. Брат отвечает согласием, и я бронирую квартиру. Спойлер: позже выяснится, что в случае с Airbnb готовить сани летом не так уж чтобы актуально. Есть квартиры, которые изначально предназначены на сдачу. Есть квартиры, в которых живут — ну чисто теоретически живут хотя бы иногда — люди. И далеко не все могут сказать «вот мои планы на начало февраля» аж в начале сентября.
Терпи, Настя, терпи. Попробуем еще раз в конце ноября — декабре.
