От Шая я узнаю много интересных вещей. Например, сигаретой нужно затягиваться, а не просто набирать дым в рот. Также теперь я в курсе, что в моем городе полно очень милых парков, хотя в большинстве из них в темное время суток нужно прятаться под кустами — от собак и гопников, а также от религиозных людей, часть которых имела раздражающую привычку прогонять пары (умом понимаю, но последнее кажется мне странным до сих пор).
Шай — мой ровесник. Спойлер: это был первый и последний раз, когда я встречалась со своим ровесником. Хотя… не знаю, можно ли было определить наши отношения как «встречаются», и можно ли было называть это отношениями. Шай совершенно не знал, что именно нужно делать с девушками. Я, в свою очередь, очень примерно и лишь в теории представляла, что делать с парнями. Ситуация неловкая. Тем более что у моей подруги и Даниэля, похоже, все шло хорошо.
— Он вообще кто? — спрашивает у меня Рои.
— В смысле — кто? — не понимаю я.
— По происхождению, — терпеливо поясняет Рои. — Откуда приехали его родители?
— Откуда я знаю? — удивляюсь я. — Ну он израильтянин.
Рои заявляет, что знать надо, «потому что это важно для понимания ситуации». Какой ситуации? Он мне нужен только для того, чтобы учить иврит. Но на самом деле с ним говорить особенно не о чем. Не потому, что он глупый. Просто… ну, there is no match, как сказали бы во времена Tinder и всей этой херни.
— Он ашкеназ? — интересуется Рои.
— Да нет вроде бы, — отвечаю я.
— Отлично. Тогда поговори с ним о еде.
— А если бы он был ашкеназом, с ним не следовало бы говорить о еде?
— Нет, конечно. Вы бы два часа обсуждали гефилте фиш. А потом еще два часа — что-нибудь подобное, такое же мерзкое. Зачем обсуждать еду, в которой нет специй?
Выясняю, что Шай марокканец. Он рассказывает мне про то, как его мама готовит рыбу по-мароккански, с чем она делает таджин и какой тип печенья подают к ужину в пятницу. Все это смертельно скучно, и я бы бросила это глупое занятие — в смысле, свидания — если бы не две вещи. Во-первых, иврит, на котором я говорю с Шаем — и который все же тренирую, кто бы что ни говорил. Во-вторых, моя подруга категорически отказывается ходить на свидания в одиночестве. В итоге мы приходим вместе и разбредаемся по разным углам парка. Это что, тоже какая-то премудрость, которую я не могу постичь ввиду отсутствия опыта?
Шай очень старается меня впечатлить. Как-то раз он даже приносит мне букет цветов — простенький, но важно намерение — и покупает шоколад. Шоколад я люблю, а вот цветы — не очень. И его общество меня реально начинает напрягать. Я подумываю о том, чтобы сказать подруге «дорогая, давай ты дальше сама», но не хватает совести. И что я скажу Шаю, который так старается? Глупая ситуация. И еще глупее она становится из-за того, что Шай смотрит на меня влюбленными глазами.
При следующей встрече сообщаю Рои, что его идея «найди парня, чтобы учить иврит», мягко говоря, не блестящая.
— Послушайте музыку, — предлагает Рои.
— Это ничего не изменит! — говорю я.
— Не изменит, но когда не о чем говорить, можно слушать музыку. Заодно узнаешь, какие у него музыкальные вкусы.
— И разочаруешься окончательно, — добавляет Сергей.
Шай хочет послушать ту музыку, которую слушаю я, и мужественно делает вид, что ему нравится рок на английском. Он понимает через слово, и я пытаюсь было объяснить ему смысл одной песни, но быстро понимаю тщетность своих попыток. А моя подруга между тем милуется с Даниэлем под другим кустом, и они похожи на пару влюбленных голубей. Интересно, насколько у меня хватит терпения? Ненадолго, это точно.
Как-то раз я прихожу на очередную встречу с новой стрижкой. Ничего особенного, просто укоротила длину волос. Шай спрашивает странное: а куда подевались остриженные волосы? Отвечаю, что их выбросили в мусор.
— Неправда! — ужасается Шай.
— Правда, — отвечаю я. — А что тут такого?
Впервые за все время знакомства с ним я открываю для себя кое-что по-настоящему интересное. А именно — мир марокканских суеверий. Я выясняю, что у выходцев из Марокко целая культура, связанная с приметами, магией и прочими вещами такого рода. Местами она смешивается с религией, местами выглядит как что-то языческое, но тема невероятно интересная. Можно приворожить мужчину с помощью супа, если произнести древнее магрибинское заклинание (надеюсь, суп острый!), наслать на кого-нибудь порчу, воспользовавшись священной книгой с намеренно сделанными ошибками и даже «вырастить» толстый кошелек, закопав в нужном месте в саду записку, обвязанную шнурком определенного цвета (узел тоже должен быть завязан особым образом).
Шай — первый марокканец, в беседе с которым я подняла тему суеверий. Мне нужно проверить гипотезу, и для проверки я выбираю Рои.
В первый и последний раз на моей памяти — а дружим мы до сих пор, пусть и не так уж чтобы часто общаемся — он ведет себя абсолютно иррационально (опоздание на самолет с объяснением «мне было весело, не хотелось улетать» — не в счет).
— С ума сошла?! — напускается на меня Рои, услышав про выброшенные в мусор волосы. — Никогда так не делай! Это очень серьезно!
— Да что случится-то? — недоумеваю я.
— Есть особые люди, которые могут найти волосы, положить их в медальон или какой-нибудь медный предмет и сделать с ними что-нибудь нехорошее.
Я говорю, что он уже сделал кое-что нехорошее без медных предметов, посоветовав мне учить иврит с помощью парня.
— В этом нет ничего смешного, — серьезно говорит Рои.
— Ну ты же не веришь в это всерьез, правда? — спрашиваю я.
— Конечно, верю! Когда бабушка меня в детстве стригла, она следила за тем, чтобы волосы не падали на пол и не оставались на одежде. Их нужно сжигать. Желательно, ночью, чтобы никто не видел. Выносят в предназначенной для этого миске из дома — и сжигают.
— Выходит, тебе бабушка обо всем этом рассказывала, — говорю я.
— Бабушка, — кивает Рои с прежней серьезностью. — Она жила в Марокко и много чего об этом знает.
— Моя бабушка говорит, что остриженные волосы нужно заворачивать в ткань и уносить в лес, — сообщаю я. — Но так как здесь у нас леса нет, приходится выбрасывать.
Рои видит, что я сдерживаю смех, и злится.
— Все европейцы считают магрибинскую магию мусорной верой, — обиженно заявляет он.
Буквальный перевод с иврита возвращает нас к выброшенным в мусор волосам, и Сергей ржет.
— Суеверие, — поправляет он.
Рои послушно повторяет новое слово.
— Вроде как вера, но пустая, — добавляет Сергей.
— Ага, — кивает Рои.
— Фигня, в которую не стоит верить, — уточняет Сергей.
— Никакая не фигня! — возмущается Рои. — Ты еще про древние африканские культы не слышал — вот где жуть-то!
Наш «роман» с Шаем заканчивается где-то через неделю. Взвесив все «за» и «против», я решаю, что лучше сказать все прямо — да, у меня уже тогда наблюдалась явная нехватка дипломатичности — и вместо размытых «это не ты, это я» сообщаю, что мне с ним скучно, и лучше бы ему подыскать девушку, которая ему больше подходит. Шай ужасно расстраивается, чуть не плачет — буквально глаза на мокром месте. Я чувствую облегчение, думая о том, что наконец-то от него отделалась. Выясняется, что не совсем. Шай говорит, что хочет меня проводить. Время позднее, и я соглашаюсь. Иду впереди, а он плетется на пару шагов позади, горестно опустив голову и тяжело вздыхая. Вспоминаю об этом и думаю: блин, все же женщины могут быть ужасными суками. Парень ведь ни в чем не виноват.
В сумке звонит телефон. Я достаю его и вижу номер Рои. Сомневаюсь, стоит ли отвечать, и в итоге отвечаю. Рои спрашивает, что мы сейчас проходим по математике (мы учимся в параллельных классах). Он пропустил последний урок, потому что ездил с родителями на свадьбу в центр и там переночевал, а на следующей неделе контрольная. Выясняем, что нужный материал в моем классе уже прошли, но я с удовольствием поделюсь записями с урока и объясню, если что-то будет непонятно. С математикой у Рои проблем нет, так что объяснения вряд ли понадобятся, но предлагать помощь — это вежливо. В какой-то момент я называю его по имени. Прощаюсь и убираю телефон в сумку.
— Могла бы сказать сразу, — говорит мне Шай с видом человека, жизнь которого разрушена навсегда.
— Да это мой друг, — вырывается у меня прежде, чем я ловлю себя на мысли «какого хрена он вообще подслушивает, да еще и комментирует?!».
— Друг или друг? — не унимается Шай.
Я не удостаиваю его ответом, и он демонстративно поворачивает назад. До дома я иду одна.
Утром беру телефон и вижу несколько сообщений от Шая. Удаляю их, не удосужившись прочитать. На следующий день в школе получаю еще пару сообщений, которые следуют тем же маршрутом. Вечером передаю Рои записи с урока математики, а потом мы выходим за ворота школы и садимся на поляне под деревом. Рассказываю ему про Шая. Получаю еще одно сообщение от него и снова удаляю. Рои косится на телефон, но ничего не говорит. Добавляю, что у подруги с Даниэлем там, похоже, все серьезно, любовь-морковь, ревность, драма и африканские страсти.
— Жаль, что не с нашим, — вздыхает Рои.
Пока придумываю что-нибудь едкое в ответ, приходит еще одно сообщение от Шая. Злюсь и готовлюсь отключить телефон, но следом приходит сообщение от подруги. Длинная простыня (блин, и как мы вообще такое печатали на старых телефонах?) о том, как она в очередной раз поругалась со своим Даниэлем, и на этот раз между ними точно все кончено, но она его любит, но первой ни в коем случае не напишет.
Рои с серьезным лицом выслушивает драматичную историю подруги и Даниэля, а потом говорит:
— Bordel de merde.
— Чего? — изумляюсь я. — Какой еще бордель?
— Да не бордель. Это такое выражение. Не знаю, как перевести. Ну, что-то вроде… С хуя ли играли на рояле?
— Что-о-о-о?! — округляю глаза я. — Впервые слышу! Типа «пиздец» или что?
— Ну… — Рои разводит руки в широком жесте. — Вроде того. Но такой пиздец. В более пространственном смысле.
По-русски «с хуя ли играли на рояле» звучит хорошо, конечно. Хотя по-французски, на мой вкус, все же лучше. Действительно, более пространственный смысл.
